Ответ на этот вопрос дается в заключительной фразе, гласящей, что Гиерон, сделавшись благодетелем для своего города, станет обладателем самого благородного и самого благословенного достояния, какое возможно для смертных: он будет счастлив, не вызывая у других зависти. Симонид не говорит, что благороднейшим и благословеннейшим достоянием, доступным людям, является победа в самом благородном и великом состязании между ними. Он не говорит даже того, что стать счастливым, не вызывая зависти, невозможно, не сделав в высшей степени счастливым подвластный себе город. Пока того требовали обстоятельства, у него были самые веские причины восхвалять добродетельного правителя сколь возможно энергично и откровенно. Воздерживаясь от прямого отождествления идеи, выраженной словами «сделать свой город в высшей степени счастливым», с «благороднейшим и благословеннейшим достоянием», он, видимо, дает понять, что возможности для достижения блаженства существуют и за пределами политической жизни. Об этом, как кажется, говорит сам склад последней фразы. Крестьяне и ремесленники, хорошо исполняющие свою работу, довольные своей долей и наслаждающиеся простыми радостями жизни, будут счастливы, не вызывая зависти, по меньшей мере с такой же вероятностью, что и богатые и могущественные властители, как бы ни были последние добродетельны.
Правда, когда в том же самом контексте Симонид восклицает, что ни одно из человеческих удовольствий не превосходит удовольствия, проистекающего от почестей, он тем самым, как кажется, допускает, что другие людские удовольствия могут по крайней мере сравниться с вышеназванным.С другой стороны, впрочем, он нигде напрямую не исключает возможности того, что удовольствие не является единственным или решающим критерием. Мы уже отмечали, что во второй части диалога акцент потихоньку смещается с удовольствия на категории блага и благородства.Происходящая перемена достигает высшей точки в последней реплике Симонида (11.5-15). В начале ее он ясно указывает, что самое благородное и великое состязание, участие, а значит, и победа в котором доступна для смертных, составляет исключительный удел тиранов: победа в этом состязании заключается в обеспечении наивысшего счастья городу, которым правишь. Таким образом Симонид заставляет читателя поверить, будто речь идет о том, что никто из людей, за исключением правителя, не в силах достичь вершин счастья: разве может что-нибудь соперничать с победой в благороднейшем и величайшем состязании?
С другой стороны, почти сразу же после этого он восклицает: «Почет, оказываемый вам (т. е. тиранам), превосходит достижимое для (всех) других людей». То, что он говорит в первой части диалога, отстраненному читателю «Гиерона», в отличие от крайне обеспокоенного собеседника Гиерона, вполне может показаться чем-то двусмысленным и непоследовательным.Во второй части он нигде прямо не утверждает, что тираническая жизнь превосходит жизнь частного лица в вопросе о величайшем удовольствии. Он в самом деле заявляет, что жизнь тиранов стоит выше частной жизни в том, что касается любви. Однако ни разу на всем протяжении диалога он не говорит, что любовь или дружба представляет собой наиболее приятную из всех вещей.
Чтобы приблизиться к более точной формулировке возникающего тут затруднения, начнем снова с того ключевого факта, что ни один предмет не удостоился от Симонида столь высокой похвалы, как почести. Его речи в первой части диалога достигают кульминации в утверждении, что наиболее существенное различие между породой, именуемой «реальный человек», и другими видами живых существ, включая, разумеется, и обыкновенных людей, состоит в стремлении к почестям, которое характерно для первых, и в вытекающем из этого утверждения предположении о том, что самые выдающиеся почести предназначаются правителям, если и не тиранам в особенности.
Особое значение надлежит придать тому обстоятельству, что самое энергичное заявление Симонида о превосходстве тиранической жизни звучит в первом же разделе диалога, в котором он утаивает свою мудрость глубже, чем в любом из последующих разделов.
Симонид начинает с утверждения о том, что тираны испытывают намного больше удовольствий всех видов, чем обычные люди. Вскоре после этого он признает, что в некоторых менее важных отношениях, хотя и не во всех из них, частную жизнь следует предпочесть жизни тиранической. Возникает вопрос, действительно ли он попросту берет свои слова назад или всего лишь снабжает свой общий тезис, заявленный вначале, оговорками, – верит ли он, что тираническая жизнь превосходит частную жизнь в самом главном отношении? Симонид так и не дает на этот вопрос внятного ответа.Когда дело доходит до сопоставления тиранической и частной жизни в том, что касается предметов более важных, нежели телесные удовольствия, он выражается намного более сдержанно, чем в первоначальном своем общем заявлении. В частности, рассуждая о почестях, он, перечислив различные способы, какими люди выражают почтение к тиранам, в конце концов говорит: «Ибо таково обхождение подданных с тиранами и вообще со всеми, кого они почитают в каждом отдельном случае». Тем самым он, похоже, дает понять, что самая выдающаяся из почестей не является исключительной привилегией тиранов.
Вскоре он оказывается вынужден – или способен -признать, что тираническая жизнь не во всех отношениях стоит выше жизни частного лица. Однако он, судя по всему, остается тверд в том, что в наиважнейшем отношении тираническая жизнь все-таки частную жизнь превосходит: ничто не восхваляет он так высоко, как почести, причем тираны, настаивает он, почитаемы превыше всех прочих людей.Принимая во внимание отмеченное им в дальнейшем различие между хорошим и дурным тираном, мы можем сформулировать его тезис в окончательном виде следующим образом: жизнь добродетельного тирана превосходит частную жизнь в самом главном отношении. Похоже, что Симонид и Гиерон приходят к одному и тому же заключению, отправившись от разных посылок.
При более внимательном изучении, однако, обнаруживается, что Симонидова похвала тиранической жизни двусмысленна. Для того, чтобы уяснить взгляд Симонида на вещи, мы должны прежде всего отличать действительно сказанное им от того, что он сказал по мнению Гиерона.Во-вторых, нам следует провести различие между тем, что Симонид сказал в первой части диалога, где он скрывал свою мудрость, и тем, что он говорит во второй части, где участие его настолько заметнее, чем в первой части, и где он ведет речь уже не как несколько застенчивый ученик, но с уверенностью в себе, присущей учителю.
Правда, он ловко парирует, говоря, что тираны гораздо скорее, чем обычные люди, вызывают и ненависть к себе, однако Симониду удается заглушить и это возражение, подспудно проведя различие между хорошим, или благоразумным тираном, и дурным, то есть глупым тираном. В последней своей реплике Гиерон признает, что правитель и тиран могут завоевать привязанность своих подданных.Стоит согласиться с положением Гиерона о том, что любовь, точнее, обретение любви окружающих представляет собой самый предпочтительный из всех предметов, и доводы Симонида приведут нас к выводу, что жизнь добродетельного тирана в наиболее важном отношении предпочтительна по сравнению с частной жизнью. Так как этот вывод следует из основной посылки всех рассуждений Гиерона и в конце концов не встречает с его стороны возражений, мы можем рассматривать его как окончательный ответ тирана.
Ввиду того, что Гиерон менее мудр и обладает менее глубокими знаниями, чем Симонид, его ответ куда менее важен, чем ответ поэта. Симонид начинает с утверждения о том, что тираническая жизнь превосходит жизнь частную во всех отношениях.
Ничто не служит более впечатляющей иллюстрацией двусмысленности, какой отмечен весь диалог «Гиерон», чем то обстоятельство, что главный поставленный в нем вопрос так и не получает ясного и окончательного ответа. Чтобы найти этот окончательный ответ, содержащийся в диалоге лишь имплицитно, нам следует начать с прямых, хотя бы и предварительных ответов. Обсуждая как явные, но предварительные ответы, так и ответы неявные и окончательные, мы должны различать между ответами, которые дает каждый из двух персонажей, потому что у нас нет никакого права предполагать, что Гиерон и Симонид находятся в согласии друг с другом.
Прямой ответ Гиерона сводится к тому, что частная жизнь безусловно и во всех отношениях предпочтительна по сравнению с жизнью тиранической.Однако он не может опровергнуть утверждения Симонида, что тираны имеют больше власти делать те вещи, благодаря которым люди завоевывают любовь; вместе с тем в какой-то момент он признается, что быть любимым – самое ценное и достохвальное приобретение из всех возможных.
Как бы ни старался он умолчать о своем собственном образе жизни, своими делами и самим фактом своего существования он проявляет себя как мудрец. Если принять во внимание особенности драматической структуры диалога, мы увидим в нем попытку противопоставить тираническую жизнь, или жизнь правителя, не просто частной жизни, но жизни мудрого человека.4 Говоря конкретнее, это попытка противопоставить просвещенного тирана, тирана, который восхищается, или желает восхищаться мудрецами, мудрецу, который снисходит до беседы с тиранами.5 В конце концов оказывается, что диалог служит цели противопоставления именно этих двух жизненных путей: политической жизни и жизни, посвященной мудрости.
Можно было бы возразить, что с точки зрения Ксенофонта нет никакой противоположности между мудрецом и правителем: в строгом смысле слова правитель – это тот, кто знает, как править, кто обладает самым благородным видом знания, кто способен научить других наилучшему, – а такое знание неотличимо от мудрости.Даже если бы подобное возражение было защищено от любых сомнений, все равно сохранялось бы неприкосновенным различие между мудрецом, или правителем, который желает править или уже находится у власти, и мудрецом, или правителем (например, Сократом и поэтом Симонидом), который не желает править и не участвует в политических делах, но ведет уединенную жизнь, отдавая время досугу.
Непосредственнее всего он преподносится читателю в прямых высказываниях двух персонажей на заданную тему. Однако неверно было бы исходить из того, что тот или иной из них может буквально оглашать мысли Ксенофонта на сей счет. Впрочем, ошибочным было бы считать, и что каждый из персонажей говорит вслух именно то, что думает сам: Гиерон опасается Симонида, а Симонид руководствуется педагогическими целями. Более откровенно, хотя и менее наглядно Ксенофонт выражает свои взгляды при помощи организации действия в диалоге, посредством тех поступков, которые персонажи совершают молча, и мыслей, которые они обнаруживают лишь непреднамеренно и случайно, а также путем выявления, в соответствии с собственным замыслом,контраста между тираном Гиероном и частным человеком Симонидом. В той мере, в какой Гиерон выдает себя как гражданин в самом радикальном смысле слова, а Симонид столь же необратимо занимает позицию чужеземца, диалог оказывается изображением контраста между гражданином и чужеземцем. В любом случае Симонид – это не только «частное лицо»,и он не может считаться заурядным представителем частной жизни.
Первоочередный предмет разговора, изложенного в «Гиероне», – не усовершенствование тиранического правления, но различие между тиранической и частной жизнью в том, что касается человеческих удовольствий и страданий. Вопрос об этом различии в нашем контексте идентичен вопросу о том, предпочтительнее ли тираническая жизнь жизни частной, или vice versa. В той мере, в какой понятие «тиран» может быть заменено понятием «правитель», а жизнь правителя приравнена к политической жизни в строгом смысле слова,вопрос, обсуждаемый в «Гиероне», сводится к сравнительной желательности, с одной стороны, жизни правителя, или политической жизни, а с другой стороны – частной жизни. Но как бы мы ни формулировали центральный вопрос диалога, в любом случае он представляет собой лишь особую форму фундаментального сократического вопроса о том, как следует жить человеку, или какой образ жизни предпочтительнее других.
В «Гиероне» различие между тиранической и частной жизнью обсуждается в форме разговора, в котором участвуют тиран и частный человек. Это означает, что один и тот же предмет рассматривается с двух разных точек зрения.
